Это был театр, не кино. Театр, в каждом своем проявлении подчеркивающий свою театральность и вместе с тем обладающий не меньшей способностью изображать жизнь в ее многообразии и единстве, чем киноэкран. Единая сцена помогла овладеть «высшим единством» кино.

И все же это не значит, что с момента становления единой сцены закончилось взаимодействие искусств. Теперь уже, как говорилось, театр начинает влиять на кино. Да и сама по себе единая сцена утвердилась не без помощи кино. Кино научило ее приему, который само заимствовало у других искусств, прежде всего романа, но который только оно осознало в такой полноте. Речь идет о монтаже, причем в самом широком – гриффитовском и эйзенштейновском – значении слова.

Это было связано с обще культурной ролью кино. Кино поистине сделалось в этот период средостением различных искусств – прежде всего романа и театра. Они в нем словно бы пересекались, ибо для романа кино – это некий «переход к театру»: оно ведь сразу и эпос, подобно роману, и зрелищное искусство; для театра же оно, в силу тех же причин,- переход к роману. Уже поэтому театр, нашедший способ (единая сцена) стать искусством эпическим, оставаясь искусством зрелищным, не мог игнорировать выразительные средства кино. Период симультанной декорации, разбросанной по залу, скоро остался позади. Это была подделка под кино, а не истинное постижение его средств. Зачем обозначать разные части мира в разных частях театра, если уже сама сцена – весь мир? Предстояло уловить что-то от сути кино, найти то его эстетическое первообразование, которое сделало это зрелищное искусство искусством эпическим.

И оно было найдено. Это был монтаж.

Он выполнял на театре множество задач, которые были поставлены гораздо раньше, но не могли осуществиться в такой цельности и естественности. Он был порождением единой, а потому и не бывало емкой сцены и вместе с тем помогал выявить ее неосознанные дотоле возможности.