Так называли предместье, поселение, слободу вне крепости. В нашем случае – Омской крепости, на исходе XVIII века объявленной городом. Спустя столетие в нем было восемь форштадтов: Ильинский, Казачий, Кадышевский, Бутырский, Мокринский, Новослободский, Луговской, Новый. Каждый достоин рассказа, но Леониду Мартынову приглянулся Мокринский.

«...Вдруг я увидел своим умственным взором, – писал он в новелле “Мокрый форштадт”, – как из крепости на Мокрое скачет сам степной генерал-губернатор Гасфорд, кавалер золотого оружия за битву под Лейпцигом, человек, придумавший проект синтетической религии для казахов, совмещающей начала христианства и ислама, а из-за угла выходит красивый потомок казахских ханов, блестящий офицер, ученый и путешественник Чокан Валиханов, этот обитавший действительно на Мокром друг Достоевского. И появляется, гремя кандалами, и сам Федор Михайлович Достоевский».

Читается, словно стихи. Остается добавить рифмы. Впрочем, они уже есть. В их присутствии поэт иной раз именует форштадт «полным именем» – «Мокринский».

Где Мокрое?

В кровавых слезах-росах

Оно за Старой Русой – говорят,

Есть и других догадок целый ряд...

Но всё это турусы на колесах.

Был в старом Омске Мокринский форштадт.

То Мокрое на глинистых откосах,

Где изгибался Волчий Хвост, хвостат,

Воздвиг погрязший в кляузах, в доносах

Скотопригоньевск быкомордых стад.

То Мокрое, как слезы в горле комом,

За старой крепостью, за Мертвым домом,

Знал Достоевский, виделось ему

Оно в сердечках ветхих ставен... Кстати,

Я сам бывал на Мокринском форштадте

И досконально знаю что к чему.

Ну, насчет «досконально» рискну с Мартыновым поспорить. Скорее – догадка, версия. Великая проза куда объемнее, глубже событийного ряда, предварявшего ее.

Классики нередко гипнотизируют нас. Зачарованные словом, мы «с легкостью необыкновенной» проходим мимо прозрений, прячущихся за ним. У Василия Шукшина о схожем парадоксе даже рассказ есть – «Забуксовал».

«Забуксовал», напомню, совхозный механик Роман Звягин. Лежа на диване и слушая, как сын зубрит «Русь-тройку», он неожиданно заинтересовался, а кого столь «восторженно-чудно» – да с ветерком, да с колокольцами – уносит в будущее «необгонимая», и с удивлением обнаружил: Чичикова! «Прохиндея», <…> «мошенника» – и прочая, и прочая…

«Ёлкина мать!.. вот так троечка! – взвился на дыбы Звягин. – Мчится, вдохновенная богом! – а везет шулера. Это что же выходит? – не так ли и ты. Русь?.. Тьфу!.. Тут же явный недосмотр!

Мчимся-то мчимся, елки зеленые, а кого мчим? <…> Я тогда не понимаю… <…> Какая же тут гордость?»

Литература вообще провидица. Это в последнее время пишущая братия пообленилась и заглядывать в будущее не торопится, а раньше… Раньше всякое уважающее себя писательское братство всенепременно числило в штатном расписании пару-другую пророков, экскурсы которых в завтрашний день тот же Леонид Николаевич объяснял «простым уменьем видеть грядущее въявь». …С чем, правда, не всегда соглашались пораженные сбывшимися прогнозами читатели. До сих пор остаются со мною несколько четверостиший из поэмы Константина Симонова «Ледовое побоище»:

Когда-нибудь, сойдясь с друзьями,

Мы вспомним через много лет,

Что в землю врезан был краями

Жестокий гусеничный след.

Что нам навстречу шла война,

Что к западу от нас когда-то

Была фашистская страна.

Написано двадцатидвухлетним Симоновым в тридцать седьмом. До начала войны оставалось четыре года. До победы в ней – восемь лет.

Но, если «видеть грядущее въявь» запросто удавалось в преддверии «сороковых-роковых», как отказать в подобных способностях пишущим чудотворцам из золотого века российской словесности? Замечу лишь, неравнодушный к быстрой езде классик не разменивался на годы или десятилетия, а, сообразно таланту, «привстал, да замахнулся, да затянул песню»… Эхом отдается она второе столетие.

Тогда и обнаружилось, наконец, что «недосмотра», на минутку смутившего настырного механика Звягина, в помине не было и совсем не случайно хитроумный Николай Васильевич усадил в тройку, поразительно похожую на Русь, мошенника, промышляющего «мертвыми душами». С какого боку ни глянь, товаром сугубо отечественного производства. Думается, автор презревшей рифмы поэмы по достоинству оценил «наводящее ужас движение» и сомневался разве в одном: надо ли с места в карьер растолковать всё любознательным читателям или осмотрительнее обрядить «несвоевременные мысли» (как определил бы их Горький) в приличествующие литературные одежды? Чтобы «не успевал означиться пропадающий предмет», будь то птица-тройка либо Чичиков в ней. Глядишь, в дальнем далеке всмотрится кто, как умница Звягин, в пожелтевшие письмена: «А может, Гоголь так и имел в виду: подсуроплю, мол: пока догадаются – меня уж живого не будет. А?»

Трижды может быть, Роман Константинович! Разумеется, Омск без Достоевского и не Омск вроде… Но связала-то их одной веревочкой каторга, так что гордиться поаккуратнее следует… Пока же суд да дело, поспешающую в светлое будущее прямиком мимо острога шальную тройку по привычке, случается, приветствует безмятежный кандальный перезвон. Если отвлечься от деталей – долгие годы главная музыка России…

Что-то я, живописуя родные места, размахался сверх меры. Кто спорит, была здесь каторга – мало ли что где было... Ее давно нет, а Достоевский с Омском остался. И мартыновские «видения» вряд ли пристало судить строго. Очевидно же, будущий автор «Карамазовых» наведывался на Мокрое, а значит, ни одно предположение, сближающее его книги с Омском, походя отбрасывать не следует. Мне, если откровенно, они тоже греют душу: как-никак я не только «бывал», но много лет жил на бывшем Мокринском форштадте. Он приютил нас в сорок втором. Я учился в третьем классе и слыхом не слыхивал ни про какие форштадты. Прежнего названия своей улицы Карла Либкнехта также не знал, даром что ее в честь помянутого Мартыновым Густава Гасфорда в бывшие годы именовали то Гасфордовской, то ГасфорТовской. Прошлое со всеми его приметами в одночасье отменили, и редкий смельчак рисковал оглядываться на них. Иди знай, за что сажают… Сажали за всё…

Лишь позднее из небытия явился доброй памяти Мокринский форштадт. Заодно уточнил: тянулся он по правому берегу Оми от Чернавинского (Чернавского) проспекта (теперь – улица Ленина) до моста в створе улицы Фрунзе, где обитал воспетый поэтом Волчий Хвост. На топографическом изображении тех мест под настроение, в самом деле может почудиться чей-то хвост…

***